Вчера встретил в Дамаске своего давнего товарища по работе в Ираке. Он закончил учебу в аспирантуре в Питере и возвращался в Багдад. К моему удивлению похвастал вновь испеченный кандидат наук не новой «корочкой» диплома, а бандажной повязкой на животе.
Оказалось, что перед отъездом из Питера он получил ножевое ранение. Произошло это после футбольного матча, когда фанаты разъезжались со стадиона. Какой-то малолетний недоумок, которому, возможно, не глянулось «черное», усатое лицо стоявшего у дверей в вагоне метро иракца, пырнул его ножом и выскочил из поезда.
Жизнь человека, воевавшего на иранском фронте, пережившего американские воздушные налеты на Багдад в 1996 году, войну 2003 года и послевоенное лихолетье, повисла на волоске. Питер оказался для него опасней Багдада с его начиненными взрывчаткой машинами, межконфессиональной резней и неопознанными трупами.
 Полученное в России образование мой иракский товарищ пополнил в питерской больнице. Прежде, чем оказать помощь человеку, потерявшему 2 литра крови, врач деловито поинтересовался, как тот предпочитает платить – 25 тыс. в кассу или 12 ему, в карман?
Дальнейшее знакомство с больницей впечатление не улучшило. Медсестры, по его словам, были меньше всего похожи на ангелов в белых халатах. Понятие милосердия знакомо им не было.
«Уколы они делали так, будто вымещали на мне душившую их злость», - рассказывал он, морщась от воспоминаний.
Матрац, на котором ему пришлось пролежать несколько суток, он вспоминал с содроганием. Таких грязных постелей, уверял он меня, ему не приходилось видеть даже в Садр-сити – самом бедном районе Багдада. Но медперсонал питерской больницы этого не замечал.
Мой иракский товарищ никак не мог взять в толк, почему в богатой, захлебывающейся от нефтедолларов России отношение к людям хуже, чем в его родном Ираке, раздавленном войнами и 13 годами экономических санкций и уже шестой год живущем в условиях оккупации.